На бывшей Покровской улице (сейчас это улица 10 Августа, 79/5) стоит непримечательный двухэтажный дом. В 60-х годах XIX века здесь, в разное время, жили две ставшие знаменитыми сестры – Надежда и Аполлинария Сусловы. 

Надежда Прокофьевна Суслова (1843–1918) – именно о ней и пойдет сегодня речь – вошла в историю прежде всего как первая в России женщина-врач, получившая ученую степень. По свидетельствам современников, ей было присвоено еще и звание «вирюдоктиссима» (в переводе с латинского – «дева ученейшая»). В этом качестве Надежда – явление общероссийского масштаба. Однако ивановские краеведы уже давно «экспроприировали» ее, как и ее сестру – Аполлинарию, самую страстную любовь Достоевского и прототипа многих его героинь. Хотя коренными ивановками сестры не были (уроженки села Панино Нижегородской губернии), в Иванове они действительно жили. 

Если относительно Аполлинарии обычно говорят, что в Иванове она с перерывами жила с 1865 по 1868 год, то по отношению к Надежде – едва ли не полная неизвестность. Но несколько неизвестных или малоизвестных штрихов добавить все-таки можно. Основаны они главным образом на письмах. Одно принадлежит самой Надежде Прокофьевне, другое – знавшему ее Николаю Дмитриевичу Ошанину (по моим данным, домашнему учителю детей фабриканта Якова Петровича Гарелина).

Письмо радикалки 

Письмо Надежды в свое время было обнаружено автором этих строк в РО ИРЛИ (Пушкинский Дом) и уже цитировалось им самим, а впоследствии (без ссылок) и некоторыми краеведами. Однако до сих пор оно не прокомментировано. 

Речь идет о письме Н. Сусловой к нашему земляку Филиппу Диомидовичу Нефедову, наиболее известному из ивановских писателей XIX века. Вот фрагмент: «Никогда я не забуду виденного там! Какая страшная картина! На одной, или нижней, ступени выдвигаются... личности, обратившиеся в машины, движимые чужим произволом, на высшей – дикие деспоты-скоты, оскверняющие собой человеческий образ, торгующие достоинством, честью. Ужасное зрелище! С одной стороны неразумная, всепоглощающая власть, с другой – бесчеловечная покорность и дикие порывы к свободе, выражающиеся угловато, часто отвратительно». 

Датировано письмо 12 июля 1861 года. Становится ясно: в Иванове (а речь в письме идет, несомненно, о нем) Надежда оказалась до названной даты. Установить более точное время ее появления пока нет возможности. Нет данных и о том, была ли она в Иванове после 1861 года (скорее всего, нет). 

По свидетельству брата Василия, у Надежды хранилась печать организации «Земля и воля», а по агентурным сведениям, она была членом 1-го Интернационала. Находилась под негласным надзором полиции. Пользовалась авторитетом, а потому не удивительно, что в том же письме она брала на себя роль своего рода наставника Нефедова: «Действуйте, Филипп Диомидович, действуйте! Если есть силы – нужно бороться: только с помощью этого средства можно обставить жизнь по-своему... не забывайте, что в мире есть божество – свобода, налагать цепи на которую – преступление». 

Итак, радикализм Надежды начала 1860-х – налицо, и в принципе он действительно мог сказаться на заостренной резкости ее характеристики ивановских реалий: «дикие деспоты-скоты» и «дикие порывы к свободе, выражающиеся угловато, часто отвратительно». Но так ли уж далеко впечатление Сусловой от реальности?

До крайних пределов

Обратимся к еще одному свидетельству, в целях сохранения интриги не называя пока, кому оно принадлежит: «Ввиду известных уже попыток противоправительственной пропаганды, преимущественно в среде фабричных рабочих, обращают на себя внимание натянутые отношения рабочих к своим фабрикантам во Владимирской губернии, где злоупотребления богатых фабрикантов достигли до крайних пределов (здесь и далее выделение мое. – Н. К.). <...> Такими злоупотреблениями отличаются в Иваново-Вознесенске фабриканты Александр Зубков, Гарелин, Борисов и другие, в Шуе – Кокушкин и Калужский, местный городской голова. Все это возбуждает сильное неудовольствие между рабочими...»

Это выдержка уже не из письма радикально настроенной разночинки, а из донесения начальника Третьего отделения министру внутренних дел от 1 декабря 1875 г. А вот еще одно наблюдение, принадлежащее ставшему впоследствии академиком В.П. Безобразову (за которым кто-то старательно- догматически хочет закрепить роль создателя концепции «беспечального» Иванова): «Главною пищею для внутренней общественной вражды служат в Иванове весьма неприязненные отношения между фабрикантами и рабочими. У нас нигде они не выступают так резко, как здесь». 

Число подобного рода аналогов письму Сусловой можно расширить. Вывод вполне определенный: социальная ситуация в Иванове в 1860-е годы, как и в последующие, крайне далека от идиллической. Верно и другое: свойственный Надежде Сусловой взгляд на мир типичен для радикально настроенной разночинной среды. 

Женщина для Обломова, воспетая Достоевским 

Вместе с тем такая типичность не исключала своеобразия. В этом плане показательно упомянутое письмо Н. Д. Ошанина (к сожалению, не датированное), с восторгом писавшего тому же Нефедову: «Скажу прямо, что лучше этой женщины я не знаю, да едва ли когда и увижу. Впечатление она производит такое приятное и благотворное, что, мне кажется, даже сам Илья Ильич Обломов, познакомясь с нею, сумел бы преодолеть свою страшную лень и приняться за дело. Это личность вполне здоровая и целостная; в ней нет ничего надломленного, она верит, что со временем социалистические идеи будут осуществлены на деле, и идет к ним». 

В какой мере сохранялась у Н. Сусловой вера в социалистические идеи, о которой пишет ивановский знакомый? 

По радикальному революционному пути Надежда не пошла, предпочтя медицинское поприще, хотя есть основания думать, что выбор этой стези внутренне воспринимался эмансипированной шестидесятницей как вызов устоявшимся ограничениям, касавшимся участия женщины в разных сферах жизни. Но стоит сказать и о другом – том, что открывалось Достоевскому. 

19 апреля 1865 года он писал Надежде: «Я вас высоко ценю, Вы редкое существо из встреченных мною в жизни, я не хочу потерять Вашего сердца. Я высоко ценю Ваш взгляд на меня и Вашу память обо мне. У Вас теперь юность, молодость, начало жизни – экое счастье! Не потеряйте жизни, берегите душу, верьте в правду. Но ищите ее пристально всю жизнь, не то – ужасно легко сбиться. Но у Вас есть сердце, Вы не собьетесь. Вы мне как молодое, новое дороги, кроме того что я люблю Вас как самую любимую сестру». Нетрудно заметить: акценты великого душевидца приходятся на слово «сердце». 

По сути, ту же восторженную характеристику Надежды Достоевский повторит в письме к С.А. Ивановой от 13 мая 1868 года, три года спустя, когда узнает о принесшем ей известность успехе – выдержанном экзамене на доктора медицины и защите диссертации: «Это еще очень молодая девушка; ей, впрочем, теперь 23 года, редкая личность, благородная, честная, высокая!»

Героиня «Подростка»

Здесь мы подходим к малоизвестному сюжету. 

Именно в том же свете, что и в письме Достоевского («редкая личность, благородная, честная, высокая!»), Надежда предстает в черновиках романа «Подросток». Вступающий в новую, самостоятельную жизнь главный герой романа, встречаясь с разными людьми, вдруг оказывается у нее: «NB. Однажды пошел к Надежде Прокофьевне, запомнил ее по симпатическому ее взгляду. Сидел у ней вечер. Та занималась; вышла: «никогда, никогда не откажусь от этой светлой идеи», «Подросток вышел с умилением». «Светлая идея» – то, о чем писал Н.Д. Ошанин («она верит, что со временем социалистические идеи будут осуществлены на деле, и идет к ним»). 

Все больше и больше двигаясь в сторону того, что «выход из тупика истории», как писали достоевисты, возможен «только в христианстве, очищенном от всякого социализма», Достоевский в пору создания романа «Подросток» тем не менее отделял «истинный нигилизм, всегда связанный с социализмом» от «нигилятины». Вероятнее всего, такое противопоставление возникало не без мысли о Надежде, которую он относил к «истинному нигилизму». Совсем не к тому, который он связывал с именем нашего знаменитого земляка Сергея Нечаева, ставшего одним из прототипов Петра Верховенского из романа «Бесы». Но об этом уже шла речь на страницах «Рабочего края».