Александр Раскумандрин работает в отделении судебно-психиатрической экспертизы в «Богородском». Его пациенты – не просто люди с психическими расстройствами, а те, кто в особом состоянии совершил преступления. Наш разговор со специалистом – о сложных механизмах человеческого поведения и о том, зачем обществу нужны профессиональные и человечные психологи. 

В психологию – от станка 

– Александр Михайлович, как вы пришли в профессию? 

– Мой путь нетривиален. После школы я работал на заводе «Ивтекмаш» – делал деревянные модели для литья. После службы в армии поступил на рабфак, затем продолжил обучение в Ярославском университете, получил диплом психолога. В психиатрии я уже 44 года. 

– Как готовили психологов в ваше время? 

– В СССР подготовка была очень ограничена и по географии, и по количеству вузов – всего около 10 университетов. Я поступил на отделение психологии в Ярославле, которое потом стало факультетом. Программа была фундаментальная: анатомия, физиология высшей нервной деятельности, философия, математика, психология самых различных видов – инженерная, возрастная, общая и так далее. Практики, может, было не так много, как сейчас у студентов, но базу нам давали прочную – на ней человек мог строить дальнейшую работу в разных областях психологии. Как мне кажется, система образования в мое время была более заточена на дисциплину. Дисциплина – ключевое качество чемпиона.

– Как вы оцениваете современное психологическое образование?

– С одной стороны, многое меняется к лучшему: прикладные методики, технические средства, нейропсихология. Но появилась и оборотная сторона – масса краткосрочных курсов, где дают яркие сертификаты без глубины. Важно отличать специалиста с фундаментальной подготовкой от того, кто получил «быстрый диплом» после месячной стажировки.

Помню, в самом начале обучения нам внушили одну мысль, которую я пронес через всю жизнь: есть три профессии, чьи представители не должны сами себя так называть. Это философ, психолог и физик. Называя себя психологом, ты изначально ставишь себя выше другого человека. А это неправильно.

Случаи из практики

– Вы много лет работаете в судебно-психиатрической экспертизе. В чем специфика вашей работы? 

– Мы работаем с так называемыми «подэкспертными» – людьми, направленными на экспертизу по фактам преступлений. Когда читаешь материалы дела, видишь картину преступления, ее тяжесть. Но с человеком при личном общении открывается его уязвимость, история. Наша позиция – профессионально отстраненная, но гуманная. Не осуждать, а установить психическое состояние, определить вменяемость или невменяемость, разработать рекомендации по лечению и реабилитации. Этическая составляющая здесь ключевая: за преступлением всегда стоит человек с биографией, болью и историей. Меня интересует механизм, грань, как и когда человек потерял контроль. 

– Можете привести примеры таких механизмов?

– Женщина моет посуду, слышит шум из спальни, выходит и видит мужа с другой. Подэкспертная вышла с ножом, который мыла, и сама не поняла, как он вошел в тело мужа. Женщина говорит: «Я его не втыкала, я хотела его стащить! Это же наша постель!» Важно понять, где граница: когда действие начиналось сознательно, а где контроль потерялся – «это сделала не я, а моя рука». Я начинаю спрашивать: «Сколько раз ударила? Что в это время почувствовала? Было страшно?»

Другой пример – отец, который выстрелил в сына. У подэкспертного при этом четвертая стадия рака, он устал. Взрослый сын пришел домой, завязался бытовой конфликт, и в какой-то момент мужчина не выдержал и выстрелил. В голове крутились мысли: «Я же тебя маленьким помню, как укладывал спать, как качал на руках. Как ты мог так со мной?» Нужно выяснить, был ли это импульс, состояние аффекта, психоз или, может быть, сочетание факторов – черты характера, хронические конфликты, болезни, усталость и отчаяние.

Все люди хорошие?

– Мне показалось, что вы исходите из того, что все люди хорошие. 

– У многих из нас есть установки. Знаете, либо ты веришь, что мир добр в целом, либо ты видишь всех людей как сволочей. Наша задача – отвлечься от этих установок.

Среди подэкспертных был мужчина, который провел в местах лишения свободы 60 лет. Сейчас ему 80. Он другой, живет в другом мире, хотя и среди нас. Иногда с такими людьми даже интереснее общаться, они рассуждают иначе. Каждый человек многогранен. 

Настоящие эмоции – тихие

Александр Раскумандрин работает с человеческими эмоциями, с восприятием. Он имеет дело с душой. 

– Есть такое хокку, которое я часто вспоминаю. Мацуо Басе, когда увидел отца, горюющего из-за смерти ребенка, написал: «Всё падают и шипят. Вот-вот огонь в глубине золы. Погаснет от слез». 

Или вспоминается самый короткий рассказ, состоящий из шести слов: «Продаются детские ботиночки, не ношенные». Это о том, что когда человек говорит много, это не всегда означает глубину переживаний. Настоящая страсть немая, настоящее горе немое. Вот одна женщина знала, что умрет, и искала мужу новую пару. Приводила ему разных женщин. А он говорит: «От них не щекотно в животе. От тебя щекотно, а от них нет». Вот такая тонкость», – приводит психолог примеры.

– Что, на ваш взгляд, нужно обществу от психологов сегодня? 

– Профессионализм и человечность. Психологи нужны не только для работы с симптомами, но и для профилактики, для реабилитации, для поддержки семей. Безусловно, общество выигрывает, если специалист опирается на научную базу, соблюдает этику и верит в человечество. 

На столе у Александра Раскумандрина поэтические сборники: Белла Ахмадулина, Николай Гумилев, Феликс Чуев. Закладками отмечены наиболее полюбившиеся стихи – например, «Сад» Ахмадулиной, посвященное Василию Аксенову: «И, если вышла, то куда я / все ж вышла? Май, а грязь прочна. / Я вышла в пустошь захуданья / и в ней прочла, что жизнь прошла».

Профессионал убежден, писатели и поэты – лучшие психологи, поскольку чувствуют этот мир тоньше.