«Одно из самых впечатляющих явлений в ивановской литературе девяностых годов – посмертное открытие творчества Елены Рощиной», – отмечал литературовед Леонид Таганов. На этой неделе Е. Рощиной исполнилось бы 60 лет. Ее жизнь трагически оборвалась значительно раньше. 

Елена Рощина родилась в городе Родники, окончила журфак Воронежского университета, заочно училась на кинематографическом факультете ВГИКа. В Иванове она прожила не так долго, а потому не обросла знакомствами. Тем ценнее эта публикация Максима Евстифеева – он был одним из последних гостей Елены Рощиной. 

***

Промолчи

Я знал Лену. Я не могу называть себя ни ее другом, ни даже приятелем. Мы общались недолгое время, но я немного расскажу об этих встречах. 

Что сказала бы Лена, если бы таинственным образом узнала, что я буду писать о ней спустя 32 года после нашей последней встречи? И что этот текст будет связан с ее 60-летием, до которого она не дожила 32 года. 

Она могла бы сказать: «Промолчи. То, что со мной случится, так ужасно, что об этом поскорее нужно забыть. Забыть всем, забыть навсегда. Забыть подобно тому, как Борхес, который так важен для меня, говорил, что после смерти он вовсе не хотел бы остаться Хорхе Луисом Борхесом, он хочет быть кем-то другим».

И я бы растерянно смотрел на нее и немного сердился оттого, что она вновь говорит цитатами. Лена очень-очень много цитировала, на кого только не ссылалась, кого только не вспоминала при обсуждении тем, связанных с искусством. Я так и не привык к этой особенности. Тогда мне казалось, что цитаты замещают ее собственные мысли. Теперь думаю, что она кристаллизовала мысли с помощью цитат. Мнения великих были ее инструментом самопознания и рефлексии. Круг ее интересов (в первую очередь – литературных, кинематографических, но также музыкальных и театральных) – огромен. Заглянем в комментарии к «Избранному». Указатель насчитывает сотни имен. Для примера, имена на «А»: А.Ц. (Анастасия Цветаева), Абдрашитов, Абуладзе, Акутагава, Алпатов, Альбинони, Андреевы – Даниил и Леонид, Аннинский, Антоний Печерский, Антониони Микеланджело, Анчаров, Арабова, Ариосто, Арто, Ахматова.

Сами о себе 

Мы познакомились в предпоследний год ее жизни. Я устраивался работать в ивановскую школьную газету «Сами о себе», в которой она ранее трудилась редактором. Мне предложили познакомиться с бывшим сотрудником, чтобы тот поделился опытом. Затея не удалась. В газете этой Лене было откровенно скучно, пресно. Она так и призналась мне. Советов не давала, опыт отвергла как несущественный, но предложила как-нибудь встретиться и поговорить о кино. Мы быстро объяснились в обоюдной любви к кинематографу.

Лена любила кино требовательно и нежно. Насколько это было возможно в то время для человека, жившего в провинции, она хорошо знала мировой кинематограф, безусловно, лучше, чем я.

Тот год, последний, трагический для Лены стал для меня счастливым. Я послал работы на творческий конкурс режиссерского факультета ВГИКа, затем успешно сдал экзамены. Представляю, как Лена обрадовалась бы моему успеху, что не исключило, а, пожалуй, усилило ее скептицизм и сомнение в моем творческом усердии. Она была очень требовательна к себе и отчетливо видела слабости других. 

Я хорошо помню, как Лена корила себя за то, что часто предпочитает чтение литературной работе. «Лентяйка, – повторяла она, – надо готовить учебные работы, а я читаю часами напролет. Потом волей тащу себя к столу – пиши!» И это было в то время, когда она писала свои поразительные, пронзительные дневники. Да только Лена не учитывала их в объеме ежедневного писательского труда. 

Привет такому-то

Лена была старше меня на четыре года. Учитывая ее образованность, острый, яркий ум, она могла бы смотреть на меня свысока. Но она была внимательна к моим словам, тактична и сдержанна. Лишь когда увлекалась, говорила ярко, темпераментно, не спорила, а утверждала, прибегая к аргументам любимых авторов. И вот тогда я чувствовал и принимал ее превосходство. В другие же моменты именно я разыгрывал роль старшего «товарища», пытался давать ей житейские советы, что было довольно легкомысленно, если не глупо.

Лена была ироничным человеком. Она, конечно, могла бы стать выдающимся, умным, проницательным критиком, войти в элиту отечественного киноведения. Нередко она говорила, что некий литературный текст или фильм – «привет» (такому-то)». Речь о заимствованиях, эпигонстве, шаблонах, вторичности, которые Лена замечала и не прощала. Она желала быть насмешливой и беспощадной к второсортности, заурядности. 

Лена проросла корнями в питерский андеграунд. Это было ее место любви и, следовательно, силы. И квартиру-то на обмен она искала именно в Санкт-Петербурге. Лена рассказывала мне о том, что по ночам иногда часами(!) беседует по телефону с неким питерцем, эти беседы были для ней истинной поддержкой. Впоследствии косвенно я понял, о ком она говорила. Это был гениальный музыкант, проживший короткую, ослепительно яркую жизнь. Лена была человеком того же творческого масштаба.

Чужой город

В Иванове Лена страдала. Наш город был ей чужд, с ним не были связаны воспоминания детства и юности, здесь не было друзей. Лена писала: «Мое невиданное одиночество здесь и безнадежность». Я приезжал к Лене в гости, в старый дом-барак, где была ее квартира. Дом располагался между Рабочим поселком и Глинищевом. В середине 90-х там было глухо и тоскливо, а по вечерам, ночам просто страшно. Я поверхностно сочувствовал Лене, она таила эмоции, не хотела выглядеть уязвимой. 

В один из дней июля 1994 года я поехал к Лене без предварительной договоренности, наугад. Я ее не застал. Через несколько дней меня вызвали на допрос. Мое имя, телефон были в ее записной книжке.

Я хочу сказать нечто важное. Сказать именно Лене, пусть публично.

«Спасибо».

Это не протокольная, патетическая или сентиментальная формальность, а глубокая признательность за то, кем я все еще могу стать благодаря Елене Олеговне Рощиной.

Послесловие

Все уходит в вечность. Только Слово остается. Сложенные текстами-холмами слова Лены – это ее личная выстраданная попытка дотянуться до Слова, пробудить застывшее сердце.

«Служеньем и любованьем / Застывшее сердце живет», – из стихотворения Лены Рощиной. Сердце застывает, когда отрекается от любви. Сердце Лены сияло: «Я не помню себя нелюбящей или просто – не влюбленной». Лена была очень требовательна к своему отзывчивому сердцу. И болезненно переживала отсутствие доверчивого, преданного сердца рядом.

У поэта, как и у читателя, никакой другой задачи, кроме «служенья и любованья», по-моему, нет. Именно для решения этой задачи мы, читатели ее книг, можем задержать Лену в нашем времени. Несложно ощутить ее ясный требовательный взгляд, почувствовать трагическое неровное дыхание. Возможно, кому-то захочется удержать Лену рядом с собой надолго, даже на всю жизнь. Это обычно называется «благодарной памятью». Но лучше и правильнее это было бы назвать «служеньем и любованьем».

Травой на черных всхолмиях могил

Вернемся мы однажды в этот мир.

Прорвемся сквозь кошмар небытия

И ты, мой друг, и вы, и, может – я.

С ладоней теплых дремлющей земли

Поднимемся – отточием стрелы,

Под тонкой сеткой солнечных лучей

На воздух – ныне наш, раз был ничей,

И наши позабытые слова

Прошелестят по миру, как мольба,

Старинный, темный заговор ветров

Наполним горькой музыкой стихов.

Елена Рощина

Из дневников Елены Рощиной: 

«Что может быть жесточе человеческого разума? Его не мог создать бог, ибо не мог дать столь разрушительную силу своему творению».

«Человек – совершенно замкнутая духовная система. Лишь малую часть может он выразить словом, музыкой, жестом. И это страшно, потому что это-то и есть исток потрясающего одиночества человека в мире. И потому еще, когда гибнет человек, вместе с ним гибнет и все человечество и возрождается в каждом младенце».  

«Русская душа с малолетства заражена, ей еще до рождения приснился сон: золотой город с цветущим садом, травами и цветами, животными «невиданной красы». И никогда ей не найти покоя – она будет тосковать и томиться, все, сделанное на земле, будет казаться ей недостойным, и она всегда будет рваться – вверх, в сторону, куда-нибудь, лишь бы не знать покоя. Этот сад рождает мятеж, и тоску, и горечь. Он все переворачивает вверх дном: русские – неисправимые идеалисты, они даже в марксизм – самую приземленную теорию – натащили идеализма. Какого-то сатанинского идеализма. И что есть этот сад и город, выплывающий каждое столетие?»