8 февраля 1942 года на Смоленщине, где шли изматывающие, кровопролитные бои, погиб ивановец Николай Майоров. Молодому поэту было 22 года.

Поэтические предсказания

При жизни его стихи звучали на литературных вечерах, в компаниях друзей, в поэтическом семинаре Павла Антокольского, но первый сборник «Мы» появился лишь в 1962 году. В 1969 году будет издан еще один – «Мы были высоки, русоволосы...» Обе книги обязаны своим названием стихотворению 1940 года с его хрестоматийными строками, звучащими как трагическое предчувствие судьбы поколения:

Мы были высоки, русоволосы.

Вы в книгах прочитаете, как миф,

О людях, что ушли, не долюбив,

Не докурив последней папиросы.

Майоров стал голосом поколения и той плеяды поэтов, на долю которых пришлась война, – тех, кто не искал обходных путей. Поколения «изначально жертвенного», как хорошо сказала ивановская поэтесса Лариса Щасная. И потому – трагического.

Когда читаешь строки Майорова, мысль невольно устремляется в привычное русло. На память приходят и «Сон» (1841) Лермонтова с его, вплоть до деталей, предсказанием собственной смерти («В полдневный жар в долине Дагестана / С свинцом в груди лежал недвижен я...»), и строки Пушкина из посвященного очередной лицейской годовщине стихотворения «Чем чаще празднует лицей...» (1831), в котором названо имя одного из наиболее близких, ушедших к тому времени друзей: «И мнится, очередь за мной, / Зовет меня мой Дельвиг милый...»

Теплые интонации

В случае с Майоровым есть все основания сказать о свойственном и ему пророческом, профетическом даре – даре предвидения своей судьбы. Это отмечается во многих публикациях. Но важно при этом видеть в личности поэта и то обыкновенное, что способно вызвать более теплые и трогательные чувства, чем профетизм, невольно возносящий на высокий отдаляющий пьедестал.

Такую теплоту вызывают, например, адресованные младшим братьям строки из армейского письма от 8 ноября 1941 года: «Шура и Витя! Прошу вас – живите дружнее, так дружно, как живут ваши три старших брата, находящиеся в РККА. Помогайте маме и тяте, всё делайте для того, чтобы они меньше беспокоились. Давайте побольше старания, сами понимаете – война».

Трогательное и неожиданное, на первый взгляд, слово «тятя» (так обычно говорили в деревнях) в устах эрудированного, много читавшего студента-историка МГУ на самом деле легко объяснимо: Майоров родом из деревни. Да и город Иваново, где он оказался с семьей в 1929 году, особенный. Город-село Иваново (или село-город Иваново) – такое именование предлагалось в 1871 году наряду с Иваново-Вознесенском, что, конечно, имело под собой серьезные основания (мне уже приходилось писать об этом на страницах «РК»).

Земная вещность

Свойственное Майорову ощущение зримости, весомости природного мира – того, что порой именуют «земной вещностью» его образов, во многом определялось именно ивановской почвой. Не городской, промышленной средой (от нее идут другие токи в его поэзию), а теми реалиями Иванова, которые возвращают нас к его сельской (деревенской) генеалогии. Семья будущего поэта жила в районе тогда окраинных, с их особым укладом улиц (среди них Летная, Южная, Авиационная, Аэродромная – неподалеку был аэродром), на что в документальной повести о Майорове обратил внимание ивановский писатель Виталий Сердюк. Но главное, быть может, даже не уклад, а отмеченная им же близость к природному, во многом деревенскому миру с его яблонями и вишнями, малиной и смородиной, закатами и восходами. Не эта ли причастность отозвалась в таких стихах, как «Осень», «Август», «На родине», «После ливня» или в завершающих строках стихотворения «Я лирикой пропах, как табаком...»:

Мне надо б только: сумрак капал,

И у рассвета на краю

Ночь, словно зверь большой, на лапы

Бросала голову свою...

По-особому воспринимал поэт и старинную Московскую улицу (название сохранилось с давних пор), которая влекла не только тем, что здесь жила любимая девушка, но и своей «ивановской» особостью. Об этом – в стихотворении «Апрель»:

Ту улицу Московской называли.

Она была, пожалуй, не пряма,

Но как-то по-особому стояли

Ее простые, крепкие дома,

И был там дом с узорчатым карнизом,

Купалась в стеклах окон бирюза.

Он был насквозь распахнут и пронизан

Лучами солнца, бьющего в глаза.

Услышав стихи Майорова на одном из поэтических вечеров, Борис Пастернак сказал: «Это самородок. Такие бывают раз в сто лет». А истоки почувствованного своеобразия во многом кроются в особенностях Иванова, большого промышленного города, во времена Майорова сохранявшего и до поры сохранившего не только память о селе, но и конкретные приметы сельской (деревенско-природной) жизни.

Николай Капустин, доктор филологических наук, профессор ИвГУ