Вроде бы известные факты, что в селе Ново-Талицы жили предки Марины Цветаевой, что в ивановской школе № 30 учился будущий президент советской Академии наук Мстислав Келдыш. Но кто-то должен был первым найти эти сведения в архивах, проверить, опубликовать. Таким открывателем был журналист Тимофей Лешуков (1904–1988). 

В Иваново он приехал в 1931 году, спасаясь от приближающихся репрессий. До этого Лешуков написал в саратовской газете о недоделках на Сталинградском тракторном заводе, намекнув на общие проблемы индустриализации. После этого молодого журналиста (ему было 24 года) в первый раз исключили из партии. 

В Иванове Лешуков окончил истфак, работал собкором всесоюзной «Легкой индустрии». Видимо, именно он первым написал про рекорд Дуси Виноградовой. С началом Великой Отечественной войны журналист перешел в «Рабочий край», в 1944-м возглавил редакцию. Признаюсь, газета при нем выходила скучной, однообразной. Хотя личные письма Лешукова (которые сегодня будут опубликованы впервые) говорят о нем как о человеке творческом, образованном – не сером. 

В 1949 году Лешукова арестовали. Следователи вспомнили давнюю саратовскую публикацию. Нашлись «свидетели» и среди ивановцев. Приговор – десять лет исправительно-трудовых лагерей. К счастью, освободили после половины срока – в 1954-м.

В лагере бывший рабкраевский редактор познакомился с Симоном Дрейдером – театроведом и исследователем музыки, арестованным в том же 1949 году за космополитизм. После освобождения между бывшими «сокамерниками» завязалась переписка, которая сблизила их еще больше и продолжалась четверть века – с 1962 по 1988 год.

Надо отметить, что оба товарища вернулись после лагеря к работе, были вполне успешны. Один – в Иванове, другой – в Москве. Не так давно письма Лешукова сдали в государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ) наследники Дрейдера. В основе эпистолярного наследия – обсуждение прочитанного, кое-где промелькивают намеки на лагерное прошлое, особенно интересны для ивановцев краеведческие отступления. Публикуем сегодня фрагменты из писем Тимофея Лешукова, написанных в 1980-е, – автору в то время было уже за восемьдесят…

5/X – 1983

…Часто снится Орлово-Розово [лагерь Сиблага в Кемеровской области], в которое я попал будто бы через 30 лет – с теми же недоуменными вопросами – за что? И снится, что там выстроены новые дома, выросли какие-то березовые аллеи, а РММ [ремонтно-механическая мастерская] растянулась чуть не на полверсты и работники там такие же старцы, как и я сам. Вот только не возникает во сне встречи с неким космополитом. И без того просыпаюсь с криком, бужу им жену, спящую на другой кровати и болонку Дашу.    

6/I – 1984  

<Поздравляет Дрейдера с выходом книги «Вечера рассказа», посвященной А. Закушняку> …Прочитавши, поскулил – зачем я прожил 80 лет, если не слышал (и не слыхал) ни разу о таком ярком явлении советской эстрады, как объект твоего исследования. Слышал я Яхонтова. Но самое большое впечатление произвел на меня брат художника Пророкова, который 45 минут читал с эстрады главы из «Детства» М. Горького. Это было нечто потрясающее. 45 минут – в зале ни шороха, слышен только один голос (нет, не один – а четыре: бабушки, деда, маленького Алексея и писателя М. Горького). К сожалению, у него как-то драматически умерла жена, он запил, его отовсюду выгнали. Он ходил по улицам, базарам, собирал вокруг себя толпы людей и что-то читал, а в 1937 году… Б. Пророков (нар. художник СССР), его младший брат, очень его любил и уехал из Иванова, не желая переносить косых взглядов или провокационных сожалений «друзей» о брате... 

Принято считать, что 1970–1980-е – рассвет музейного дела в Ивановской области. Потому неожиданно прочитать в письме опытного краеведа Лешукова: «Попытаюсь зайти в краеведческий музей. Но там засели молоденькие посикуши, которые не очень-то интересуется историей своего края, а больше – «что выбросили в универмаге», «где вы такую кофточку достали». Старики, которых я знал, увы – где несть ни печали, ни воздыхания. Так Лешуков отреагировал на просьбу Дрейдера найти материал про театральные гастроли в ивановской периодике 19 века. 

12/X –1987

Несмотря на бичи и тернии от «тараканьих усищ», я все же переполз за среднестатистический уровень продолжительности жизни советского мужика. В трамваях и автобусах мне безмолвно уступают место, так как я настолько «театрально» дышу после столь сильного физического усилия, как влезание по ступенькам, что, не желая брать на себя ответственность за появление рядом умершего гражданина, мне и уступают сиденье. И это меня радует. Не сумел отец народов истребить в человеке остатки чувств милосердия, на что жаловался как-то Д. Гранин. Итак, отчитываюсь. Прочел за полгода: Гранин «Зубр», Дек «Новое назначение», Дудинцев «Белые одежды», Рыбаков «Дети Арбата», Мариэтта … «Жизнеописание Михаила Булгакова», Искандер «Удавы и кролики», Ахматова «Реквием», Твардовский. За что по совокупности мог бы, будучи в сорокалетнем возрасте, получить «исключительную меру». Но я надеюсь еще дождаться журналов 1988 года и прочесть «Доктора Живаго» и «Повесть о непогашенной Луне» и еще кое-что. Прочитал и Набокова. В восхищение не пришел. Так. Для ассортимента – надо и его знать.

4/II – 1988 

Ты остался единственным из моих ровесников (год не в счет – мне уже 84-й), который корреспондирует мне. Остальные: ровесники по школе, по комсомолу, по санаториям «Отца народов» уже не способны (очевидно) писать и (вероятно) находятся по выражению А. Ахматовой «за Флегетоном», то есть отошли в честность.

Это не обозначает, что я всеми позабыт, позаброшен. Идут письма от потомков и родичей, кои, конечно, моложе меня. Почти ежедневно звонят за справками соратники по Совету ветеранов, обществу книголюбов, Союзу журналистов, студенты, ибо кто-то разнес молву, что я кондовый краевед, который знает кто и чем и когда владел, расстрелян он или успел сбежать за рубеж. А также кому принадлежала та или иная фабрика, каков финиш героев 37 года (как будто я хранитель архивов Ежова), а также кто прославил город Иваново-Вознесенск – писатели, художники, актеры, вышедшие в академики и т.п. Увы – на многое уже ответить не могу; в голове что-то вертится, а оформить словесно не могу, вспоминаю только через час-два, а то и через сутки. Никакой венгерский «пирацетам» не восстанавливает памяти. Дряхлый – не только от работы «легочно-сердечного синдрома», но и от разжижения серого вещества на чердаке. 

Итак, я нарушил заповедь соловецких монахов: опечатай уста мои, Господи, говорить о своих хворях и недугах, ибо с годами их становится всё больше и больше, а говорить о них все слаще и слаще.

Но ещё более хочется говорить о том, чего мы не знали десятилетиями. Оглушающие впечатление произвел № 1 «Октября». Первое – Василий Гроссман «Жизнь и судьба». Ни про одну строку его вещи не скажешь: «приукрасил, подретушировал». Многое такое, что думаешь – закрыть бы глаза на эту страницу, ибо по прочтении начинается аритмия и я суетливо ищу коробочку с панангином, будто бы снимающую судорогу сердца. 

Не меньшее впечатление (хотя это и другого плана вещь) – статья некоего Балязина о Чаянове, который якобы организовал народно-трудовую партию и собрался, свергнув советскую власть, занять сталинскую квартиру. Оказывается, никакой НТП не существовало и никакого заговора не было, поэтому и суда над ним и профессурой Тимирязева тоже не было – их просто взломали в 37-м. Чудовищно! Тем более что он в своих работах о кооперации развивал ленинские мысли о кооперации. Во Франции издано 8-томное собрание его (Чаянова)сочинений, а у нас этого гениального человека… И главное – воспитано поколение дебилов, которые всё еще повторяют: «Что-нибудь да за ним было, у нас зря никого не трогали. Сталин об этом не знал, его так информировали». 

Тимофей Лешуков родился в вологодской деревне. Опираясь, видимо, на собственный крестьянский опыт он в одном из писем оценивает роман Евгения Евтушенко «Ягодные места»: «В технологии сенокоса автор не силен. Кто же зеленую траву сразу сгребает в валки и мечет в стога. Надо сначала просушить скошенное, потом собрать граблями (помнишь у Майкова – «Бабы с граблями рядами ходят, сено шевеля» – для чего? – чтобы оно просохло). А непросохшее в стогах, оно согреется и «сгорит», сгниет, проплесневеет. Сразу видно, Евтушенко мужицкое дело видел только издали. И уж чересчур много там [в романе] секса – оно, конечно, можно, да не в русле наших традиций. Да и мужик (доколхозный) насчет бл**ства был не так-то падок».