Илья Скобаро учился на журналиста в ИвГУ. Его выпускная работа была посвящена элементам репортажа в современной рэп-поэзии. Помню, на защите он сказал: «Рэп – это я, это вся моя жизнь». Мы встретились спустя меньше года. За это время Илья успел стать ветераном боевых действий, уйдя на СВО добровольцем.

По правилам очерка я должен бы написать, что с трудом узнал бывшего студента, вернувшегося с фронта. Но, честно говоря, передо мной сидел все тот же парень – скромный, худощавый. Да и встретились мы там же, где обычно, – в университетской аудитории. 

А там – реальная жизнь

– Зачем отправились на СВО, почему не пошли на срочную службу? 

– Для меня это был вопрос «смогу ли я?». Наверное, меня можно было отнести к идейным. Я следил за событиями, начавшимися в 2022 году, очень переживал за то, что происходит. Тем более погибли сразу знакомые ребята, которые служили в 98-й дивизии ВДВ. И для меня это было каким-то внутренним долгом – отправиться туда. Когда я был второкурсником, «Вагнер» набирал курс военных корреспондентов. Мне тогда было 19 лет, подумал: закончу институт – и поеду. Так и получилось: 3 июля мы получили диплом, и 13-го я был уже на месте. 

– Где вы служили?

– В добровольческом корпусе. По сути, эта та же армейская система, только, может быть, упрощенная. Главное отличие от Минобороны – контракт заключается на определенный срок, в любой момент его можно прервать.

– Эта служба засчитывается как срочная? 

– Сейчас только подписали решение, что участники СВО от срочной службы освобождаются. Когда уходил, об этом как-то не думал. Хотел вживую все увидеть и страну поддержать свою. Заключил контракт на полгода. Это здесь кажется – всего полгода, половина учебного года. А когда попадаешь туда, понимаешь, что это совсем немало. 

– Военная подготовка у вас была до службы? Умели маршировать, пользоваться автоматом? 

– Не умел. Только общая физическая подготовка. После подписания контракта были две недели на полигоне: стрельба, тактическая медицина. 

– Кто служил с вами?

– В основном люди от 35 лет. Ровесников не было. Для многих служба там – просто работа, за которую платят деньги. У большинства это не первый контракт.

Мне тяжело было сначала адаптироваться и перестроиться к взрослой жизни: что говорить, как себя вести? Школа, институт – это ведь как инкубатор, свой мирок, где кажется, что тебя не касается то, что происходит за окном. А там – реальная жизнь. Конечно, возникали сложности в общении. Меня спрашивали: «21 год, что ты сюда приехал?! У тебя дискотеки должны быть, семья, пиво с пацанами. Зачем?» Непонимание было – все-таки разница в возрасте большая, сложные психологические условия. Но когда начинаешь лично общаться – все сглаживается.

На фронт – на рейсовом автобусе

– Как вы попали на фронт? 

– Когда оканчивал институт, стал думать, что хочу туда поехать. Начал искать варианты. Хотелось устроиться по специальности – журналистом. Но чтобы получить аккредитацию корреспондента, устроиться в федеральную редакцию, нужен опыт. А мне хотелось сразу попасть, было интересно увидеть самому происходящее. Я стал думать, кто у меня есть на СВО. И друг семьи моей говорит: приезжай, пожалуйста, набор идет, через Новочеркасск. 

– Где вы служили? 

– Я приехал сразу в Железный порт, это Херсонская область – где-то 30 км от линии боестолкновения. Туда сейчас ходят рейсовые автобусы из Крыма. Я попал сначала в тыловую часть – материально-технического обеспечения. Обычная работа: инвентаризация, перепись имущества.

– Долетают туда беспилотники? Безопасно там?

– Они везде летают, и хаймерсы были. Над нами висел вражеский спутник – который все видит до малейших деталей: и днем, и ночью. По тылам, кстати, бьют даже чаще. Без тыла нет переда. 

– Когда вы попали на передовую? 

– Я служил сначала в Железном порту. Зарекомендовал себя хорошо и предложил командованию организовать пресс-службу, где бы я мог работать по специальности. Мной заинтересовались. Но в этот момент, может, в силу неопытности или сильного стресса, я поругался с одним из командиров – все слетело, и я остался обычным бойцом без должности. Меня направили охранять медроту. Сдружился с врачами, медсестрами – очень многие там с «Вагнера», с Бахмута, те, кто служат с 2022 года. 

– Много сейчас раненых?

– Больше ОРВИ. Окопные болезни, воспаление легких. На передовой живешь в земле, в сырости. 

– Общались с пациентами госпиталя?

– Я всегда общался. Мне было интересно. И все они говорили: сиди тут, не лезь на передовую. Как-то по-отцовски говорили.

– Но вы не послушались?

– Везде происходит ротация. Но мне и самому хотелось на передовую, все-таки в тылу сложно психологически. Чем дальше от элбэса (ЛБС – линии боевого столкновения) – тем больше противности в людях. 

В январе я попал на Кинбурнскую косу (на другом берегу – Очаков). У нас специфическое направление – глубокая оборона. Враг сидит на том берегу, мы – на этом. Атаковать нельзя – кто Днепр форсировать будет… И отдать косу мы не можем, иначе с нее будут обстреливать Крым. 

Стояли прямо на берегу. Задача моего подразделения была – при обнаружении десанта противника сообщить командованию. 

– Купаться ходили?

– Там все заминировано.

День рождения каждый день

– Где вы жили?

– В блиндаже. Это землянка в один накат – где-то 4 на 4 метра. Она стояла с 2022 года. Неделю назад ее разбомбили, больше нет этой позиции. Метрах в 150 была банька. В плохую погоду – идешь туда, затапливаешь. Но быстро надо мыться. А так для гигиены пользовались салфетками. Антисанитария. 

– А крысы сильно мешали?

– У нас кошка была камышовая, дикая – чуть больше обычной. Жила с нами и мышей ловила – даже тушенку не ела. 

– Сколько вас было в землянке?

– Шесть человек. И получилось интересно: у меня отцу 47 лет, и всем моим сослуживцам было 45–50. 

– Завязались дружеские отношения?

– Завязались. Вы спите вместе, едите, умереть можете каждый день. Там уже все по-другому – братство. 

– В чем служба заключается?

– Дежурство, наблюдение. Если по тебе не стреляют – выходишь. Если стреляют – сидишь на тапике (ТАП – проводной телефон). Дежурство длилось по четыре часа. Остальное время – сон, быт. Чтобы тебя не убили, начинаешь деревья высаживать на пустыре, они защищают позицию. Ты посадил, на следующий день два дрона влетело – надо снова сажать. На другом берегу учебный корпус стоит дроноводов – они развлекаются.

– Каждый день летают дроны на вас?

– Каждую минуту.

– Сколько времени вы провели на передовой?

– Где-то три месяца.

– Как Новый год справляли?

– Салатик сделали. Думали, фейерверки будут – нет. Обычный день. Там все дни обычные. Там нет Нового года, праздников, дней рождения. Хотя там день рождения каждый день – вот остался живой.

– Следят в блиндаже за новостями: переговоры, Россия – Америка?

– Когда находишься там, понимаешь, что все это политика. Читаешь в «Телеграме», «переговоры», «перемирие», а потом людей сжигают с землей. И ты выносишь ребят с соседней позиции. Или «пасхальное перемирие» – а тебя обстреливают фосфорными снарядами, которые запрещены. 

Родителям не рассказывал

– Когда вы поняли, что погорячились, записавшись добровольцем на фронт? 

– Да сразу, наверное, когда автомат в руки взял. Но никто не держал насильно. В любой момент можно контракт расторгнуть.

– Если бы с самого начала всё знали – пошли бы? 

– Я думал в конце, что больше пожалел, если бы не поехал.

– Как вас родители отпустили? 

– Матери, жены – их подвиг не меньше. Я не представляю, как это перенести. Я им ничего не рассказывал. Маме сказал, что буду в Железном порту сидеть. Никакой войны.

– Как маме объяснили свое решение пойти добровольцем?

– Долг Родине. Дома меня поддержали. Отец сказал: твой выбор. 

– Какой позывной у вас был? 

– «Студент». Можно выбрать любой, какой больше нравится. Я когда поехал, по сути еще студентом был.

– Поедете еще?

– Нет. Буду дома.

– Приехав в Иваново, быстро привыкли к мирной жизни?

– Только-только понял, что все нормально. Гроза недавно была – я подскочил, автомат ищу. Думаю, куда стреляют. Снится, что ты в этом блиндаже. Парни, которые погибли, снились. 

– Изменилось отношение к тому, что происходит. 

– Пока не понял. Пока злюсь на все, что происходит: война, политика. На кону там жизнь твоя. Не понять тому, кто не был. Не объясню. И не нужно, наверное.

– Писали рэп, пока были там?

– Нет. Ничего не написал.