В декабре в нашем краеведческом календаре вышла небольшая заметка об Александре Ивановиче Кеваске (1904–1977). Несмотря на то что в сороковые годы он был председателем местного отделения Союза художников, а потом долгое время преподавал в Иванове – о нем почти ничего не известно. Тем ценнее письмо, пришедшее в «Рабочий край» из города Бор Нижегородской области, – на публикацию откликнулась дочка живописца, Екатерина Александровна Ивакина.

Вероятно, семья Кевасков переехала в Россию из Эстонии во время Первой мировой войны. Какое-то время жили в Москве, а потом, спасаясь от послереволюционного голода, перебрались в провинцию. В середине 1920-х Александр Иванович Кеваск вместе с отцом и семьей сестры обосновались в Иванове. Будущий художник работал на текстильной фабрике обычным рабочим. 

«Папа был очень активным комсомольцем, партийцем, – рассказывает Екатерина Александровна Ивакина. – С детства хорошо рисовал, и от фабрики его направили в Ленинград, во ВХУТЕИН [бывшая Академия художеств]. Он попал в интернациональную группу – с ним учились еврей, белорус, украинец, кореец; дядя Ваня Калашников [известный ивановский художник] был русским, папа – эстонцем. В Ленинграде он познакомился с моей будущей мамой – Матрёной Ивановной, он звал ее Матильдой. Сначала родился мой старший брат, а в 1937 году и я».

Судя по обрывочным данным, которые удалось найти в интернете (они нуждаются в проверке и уточнении), Александр Кеваск с 1924 года работал ремонтировщиком на ивановской фабрике им. Балашова. В 1928–1930 гг. учился на художественных курсах при Ассоциации художников революционной России (АХРР), вступил в ее молодежную организацию и возглавил местную ячейку. В 1930–1937 гг. Кеваск – студент Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры им. Репина, учился у Исаака Бродского. 

В 1938 году живописец вместе с женой Матильдой, маленькими сыном и дочкой вернулся в Иваново. «Сохранились документы. Отцу перед переездом обещали отдельную квартиру и мастерскую в Иванове. Но приехали – и ничего нет. Жили какое-то время у папиной сестры, у нее у самой было семеро детей. Потом нам дали две комнаты в доме на улице Станко. Папа работал преподавателем в училище», – рассказывает Екатерина Ивакина.

Картины остались бесхозными

Трудно писать о художнике, не зная и не видя его картин. В коллекции Ивановского областного художественного музея нет работ Александра Кеваска. Пока удалось найти только один относительно поздний этюд в собрании музея палехского искусства (он иллюстрирует публикацию).

Кеваска называли ивановским Шишкиным. Основной его жанр – пейзаж. Дочь вспоминает: «Отец много писал этюды, часто ездил на пленэры. Он был неутомимый: маленький, небольшого роста, но такой подвижный – за ним не угнаться. Всю округу обходил: и сам, и со студентами. С художником Пахровым они ездили в шишкинские места, в Елабугу. Но, к сожалению, у меня работ папиных почти не осталось. Я училась в Ленинградском медицинском институте, потом получила распределение в Горьковскую область. В Иванове дом, в котором мы жили на улице Станко, был очень старым, протекала крыша, зимой на стенах проступал иней. И в один день обрушились перекрытия. Картины, висевшие на стенах, оказались под завалами. Папе дали двухкомнатную хрущевскую квартиру (он был нетребовательный, не пользовался своим положением) – некоторые работы хранились там в кладовой. А когда я забрала родителей к себе, картины остались бесхозными, не было возможности их вывезти. Я не знаю их судьбу». 

Александр Кеваск участвовал в областных выставках начиная с 1930-х годов. Старые каталоги сохранили названия некоторых его жанровых полотен: «Максим Горький среди пионеров», «Жатва», «Кавалерийская атака», «Митинг 1905 года». Масштабными получались пейзажи – формат некоторых 213 на 130 сантиметров. Характерные для Кеваска названия: «Сосны шумят», «Сосны, освещенные солнцем».

Выжили благодаря трафаретам

В 1939 году Александра Кеваска избрали председателем областной организации Союза художников. Тогда она объединяла в том числе села-академии Палех и Холуй, крупные города Владимир и Кострому.

Значительно возросла нагрузка на председателя с началом войны. В Ивановскую область эвакуировали художников из Прибалтики, Ленинграда, Москвы. Всех их надо было где-то разместить, наладить условия для работы. 

Исследователь Елена Толстопятова обнаружила в областном архиве рукописный отчет Александра Кеваска за февраль 1942 года. Он сообщает в оргкомитет Союза художников СССР о проделанном: «ведется работа над окнами ТАСС, сделано восемь выставок, открыты областная художественная выставка, посвященная войне, выставка политических карикатур, две выставки картин в госпитале, одна в лектории, выставка во Владимире (политических карикатур) и в Кинешме (тоже), одна выставка монтируется: иллюстрации к докладу Сталина». В том же отчете Кеваск фиксирует: «материальное положение художников – ниже среднего».

Дочь Александра Ивановича рассказывает, что с самого начала войны он просился на фронт: «Ходил в военкомат втихушку от мамы, и в 1943-м его взяли. В тот год у меня родился еще один брат. Как мы выживали? Отец оставил трафареты. Мама вместе с папиной сестрой катали масляными красками узоры на марле. И потом на рынке продавали эти занавески. 

Папа служил в эстонской дивизии. Он неохотно рассказывал про войну, да и мы не очень тогда слушали. Запомнилось его признание: «Идем в атаку и не знаем, откуда прилетит пуля. Толи от немцев, толи со спины – от эстонцев. Эстонцы не любили своих бывших соотечественников, живших в Советской России. Слава богу, папа не был ранен. Но, как я понимаю, на ленинградском фронте ему пришлось полежать в болотах. Уже в старости у него отняли ногу – это последствие войны». 

Письмо друга

После войны Александр Кеваск продолжил преподавать в Ивановском художественном училище, в 1965 года перешел в художественную школу. Дочь рассказывает, что он брался за любую подработку: делал декорации для драмтеатра, к праздникам писал плакаты и транспаранты, подновлял росписи в Белой церкви (за что получил партийное взыскание). 

Один из учеников Кеваска по детской художественной школе – Владимир Чернов. Он уверен: «То хорошее в профессии, что было в меня заложено в детстве, – это заслуга Александра Ивановича. Человек он был исключительно добрый. У него учился еще мой отец в художественном училище и тоже относился к нему с большим уважением. Александр Иванович бывал у нас в гостях со своей женой Матильдой. Он был маленький, а она женщина очень солидная».

Дочь художника Кеваска вспоминает, как в их доме на Станко собиралась ивановская богема: «Приходили Иван Дмитриевич Калашников, скульптор Буров, художники Шабышев, Елисейкин. Помню, как они рассуждали про искусство, про себя. Даже если они друг друга критиковали, это было не со злостью, а с юмором. Пели песни под гитару (ее приносил Буров). Всё было доброжелательно, всё время поддержка. Я могу прочитать одно из писем Калашникова – это 1975 год, когда папа уже переехал ко мне в Бор: «Здравствуй дорогой Саша. <...> Переживаю, что ты снова в больнице. Ведь ты всегда был самый шустрый ходок в Иванове. И вдруг беда с ногами. Бывало, Говоров, Секирин, Буров и другие за тобой не поспевали. Забудешься, включишь большую скорость – а мы плетемся далеко позади тебя. Потом опомнишься, останавливаешься и ждешь нас. Цель-то у нас была едина. Многое мы тогда успевали: писали картины, учили молодежь, общественными делами ворочали. Силы на всё хватало. А теперь, друг мой, засели. Многих и вовсе нет на свете. Всему свое время. И всякому свой предел. Счастливой старости нет и быть не может. Есть только спокойная и неспокойная старость. На что Кулагин моложе нас – а вот поди ж ты: нет мужика. Юрий Воробьёв слепнет, у бедняги глаукома, а эта штука, говорят, неизлечима. Оптимистом остается только Сергей Титов, но ведь он артист и бодрячество его от лукавого. О себе не пишу только потому, что радоваться нет причины: сердце в последнее время донимает, и связало мне руки и ноги, даже в лес ни разу не выехал. <...> Мрачное письмо получилось, но ничего Саша, будем крепиться. <…> Желаю тебе сил и добра. Калашников».

Александр Кеваск умер в 1977 году, похоронен в городе Бор.